Наш человек в мировой классике: почему Дмитрий Шостакович «свой» для белорусов
25 сентября мир отметил 120-летие со дня рождения автора легендарной «Ленинградской симфонии». От концертных залов Америки до сельских школ Китая — повсюду звучит музыка человека, чье наследие уместилось в 150 томов полного собрания сочинений. Но для нас, белорусов, этот юбилей особенный. Ведь род Шостаковичей — плоть от плоти нашей земли.
Удивительный факт: из пяти музыкальных титанов XX века, чьи партитуры сегодня знает весь мир, двое — наши земляки. Игорь Стравинский черпал вдохновение в ароматной терпкости полесских песен. Каждое лето он гостил у бабушки в имении Новый Двор под Брагиным. А что же Шостакович? Его связь с Беларусью долгое время оставалась за пеленой времени, пока одна случайная встреча не приоткрыла завесу тайны.
Дмитрий Дмитриевич впервые оказался в наших краях, когда ему было далеко за сорок. По воспоминаниям старожила, девяностолетнего старообрядца Синифона Васильевича Артаева, однажды в деревне Малая Сырмеж Мядельского района из кузова военной полуторки спрыгнул невысокий человек в интеллигентских круглых очках. Он расспрашивал сельчан о дороге на Шеметово и судьбе местного костела. Пока композитор беседовал с жителями, шофер по секрету шепнул Артаеву: «Это же Шостакович».
Тогда это событие показалось лишь курьезом. Но осенью 1953-го Артаев рассказал о нем директору местной школы Ивану Древницкому. Спустя годы, изучая окрестности деревни Колодно, Древницкий поразился: фамилия Шостакович здесь встречалась подозрительно часто. А в тридцати километрах, в Брусах, фольклорист Сергей Мытько даже записал уникальные волочебные песни в исполнении народной певуньи Зинаиды Филипповны Шостакович.
По наводке сельчан Древницкий отыскал иркутского историка Болеслава Шостаковича. Тот подтвердил: «Да, я родственник композитора». И пазл сложился. Их общий прадед, крестьянин Петр Михайлович Шостакович, родился в 1808 году в Шеметовском приходе Завилейского уезда. Вероятно, в том самом Колодно. В 1834-м он поступил в Виленскую медико-хирургическую академию, успешно окончил ее и 21 ноября 1837 года в виленском костеле Святого Иоанна обвенчался с Марией-Юзефой Ясинской. После волею судьбы отправился на восток: Екатеринослав, Казань, Иркутск… Родители Дмитрий Болеславович и Софья Васильевна. 1903 год, Санкт-Петербург
Так, через поколения, дед композитора стал градоначальником Иркутска, а отец — петербургским промышленником. Сам Дмитрий Дмитриевич родился в 1907 году в Санкт-Петербурге. Его музыкальный дар проявился стремительно. Уже в четырнадцать лет безымянный рецензент журнала «Мир искусства» писал с придыханием: «Потрясающее впечатление произвел концерт, который дал Д.Д. Шостакович, молодой композитор и пианист. Он играл Баха и Бетховена «Апассионату». А потом свои собственные произведения».
Девятнадцать лет — возраст, когда мир кажется либо бесконечным, либо тесным. Для Дмитрия Шостаковича 12 мая 1926 года стало точкой отсчета. В тот вечер Государственный симфонический оркестр Ленинградской филармонии под управлением Николая Малько впервые исполнил его Первую симфонию. Композитор назовет этот день своим вторым днем рождения. Но кто знал, что в зале среди сотен слушателей сидит тот, чья судьба еще не раз пересечется с великим маэстро? Восемнадцатилетний Дмитрий на даче под Ленинградом. 28 июня 1925 года
Двенадцатилетний Анатолий Богатырев — будущий классик белорусской музыки — пришел на премьеру с родителями. Их пригласил сам Николай Малько. В 1918-м, на заре легендарного «витебского ренессанса», Малько основал в Витебске симфонический оркестр и Народную консерваторию, заложив фундамент профессиональной музыки Беларуси. В те годы Витебск был точкой притяжения титанов: Марк Шагал, Казимир Малевич, Николай Малько… Они были завсегдатаями хлебосольных вечеров в доме Богатыревых. И теперь в Ленинграде дирижер решил отплатить гостеприимным витебским знакомым, проведя их на концерт, билеты на который стали самой желанной «валютой» города.
Большой зал филармонии брали штурмом. Воздух был наэлектризован слухами: ректор консерватории Александр Глазунов разнес дипломную работу юного Шостаковича в пух и прах, назвав ее «какофонией», и потребовал немедленно переписать.
Масла в огонь подливал первокурсник Илья Мусин — будущий главный дирижер Государственного симфонического оркестра БССР. По поручению Малько он выверял партитуру, выискивая «описки». Прыткий студент выучил симфонию наизусть и с горящими глазами наигрывал самые дерзкие фрагменты товарищам. Зал гудел, как футбольный стадион перед решающим матчем. Но стоило дирижеру поднять палочку — воцарилась звенящая тишина. А когда отзвучал последний аккорд, разразился двадцатиминутный шквал аплодисментов. Малько пришлось нарушить все правила: скерцо повторили на бис. Дмитрий Шостакович позирует на «Сеансе одновременных зарисовок» в ленинградском Доме художников. 26 января 1935 года
«Когда мы пошли за кулисы, — вспоминал спустя годы Богатырев, — Малько познакомил нас с автором. Мне было тринадцать (тут Анатолий Васильевич слегка лукавил. — Авт.), а Шостаковичу девятнадцать: такой простой, скромный, внешне почти незаметный, но музыка его… Она поражала».
Тогда, в 1926-м, превратить знакомство в дружбу не удалось. Юный гений, похожий на нахохлившегося воробья, упорхнул, оставив Богатырева в состоянии восторженного недоумения.
В январе 1927-го Наркомпрос СССР командировал Шостаковича на Первый международный пианистический конкурс имени Фридерика Шопена в Варшаве. «Ехали мы до Столбцов в международном вагоне, — писал он матери. — Ты себе не можешь представить, до чего это удобно. Мы великолепно спали, а главное, там можно мыться горячей, холодной и теплой водой. Все чисто, и все с большим комфортом». На перроне в Столбцах, где трансконтинентальный экспресс «Маньчжурия — Париж» делал остановку, композитор еще не осознавал своей незримой связи с этой землей. По легенде, в 1940-м он пытался прорваться в родные нарочанские места, но на пути встала «зеленая граница» — в западные области тогда просто так не пускали.
Однако с середины 1920-х ближний круг Шостаковича начал неумолимо заполняться белорусами. В 1926-м он встретил Ивана Соллертинского — уроженца Витебска, ставшего для него почти братом. Иван Соллертинский, Дмитрий Шостакович, дирижер Вацлав Талич. 1933 год
«У Соллертинского была удивительная черта — говорить в глаза все, что думает, — вспоминал Богатырев. — При мне он заявлял Дмитрию Дмитриевичу, что его Пятая симфония — это лишь «отходы» Четвертой, которую он считал куда значительнее. И добавлял, что Шостакович до сих пор не нашел своего настоящего сонатного Allegro».
Спустя годы в театре Мейерхольда Шостакович сблизился с его любимым учеником Ильей Шлепяновым. В 1938-м Шлепянов возглавил Большой театр оперы и балета БССР, взявшись за постановку «У пушчах Палесся» Богатырева. «Во время работы мы с Ильей Юльевичем на воскресенье улетали в Ленинград, где играли в покер в доме Шостаковича», — вспоминал позже Богатырев. Дмитрий Дмитриевич, к слову, не оставил эту страсть и позже. Он нередко наведывался в минскую квартиру друга, чтобы сбросить маску гения и просто посидеть за карточным столом.
Но для широкой публики знакомство с Шостаковичем началось вовсе не с симфоний, а с мелодий, которые ушли в народ без его имени на афишах.
7 ноября 1932 года. Минский кинотеатр «Красная звезда» забит до отказа. Премьера кинокартины Фридриха Эрмлера и Сергея Юткевича «Встречный». Все семьсот мест раскуплены. Занавес раздвигается, и зал наполняет прозрачная, искристая мелодия: «Нас утро встречает прохладой…» Уже назавтра ее насвистывали по всей Беларуси, не подозревая, что авторство принадлежит Шостаковичу. Похожая судьба ждала и «Крутится, вертится шар голубой…» из фильма «Юность Максима». Дмитрий Дмитриевич официально открещивался от этой «мещанской» простоты. И лишь «Родина слышит, родина знает…», написанная в 1950-м, окончательно закрепила его имя в народном сознании. Редкое фото: Шостакович без очков. 1962 год
Песня обрела статус легенды, ее исполняла в том числе Государственная хоровая капелла БССР под руководством Григория Ширмы. Но настоящая слава пришла к ней из космоса. Говорят, Юрий Гагарин напевал ее перед стартом, а входя в плотные слои атмосферы, запел во весь голос. Узнав об этом, растроганный Шостакович начал отправлять поздравительные телеграммы каждому советскому экипажу, в том числе и нашему Петру Климуку.
В 1960-е годы «Родина слышит…» стала позывным «Последних известий» Всесоюзного радио. Под эту музыку выросли поколения. Любой крупный концерт в БССР открывался «Праздничной увертюрой», а закрывался романсом из «Овода».
Однако в биографии композитора есть страницы, о которых знают немногие. Например, 8 апреля 1951 года он лично вышел на сцену Минского окружного дома офицеров. «Советская Белоруссия» сухо констатировала: «Исполнители — автор Д.Д. Шостакович и Государственный квартет им. Бетховена». Об этом визите композитор лишь вскользь упомянет в письме к другу, уроженцу Бешенковичей Исааку Гликману.
Так же скупо он отзовется о марте 1963 года, когда в Доме офицеров три дня подряд звучала его Тринадцатая симфония. А ведь за кулисами этой премьеры разворачивался настоящий детектив. Сначала сорвался приезд эстонского хора — пришлось в рекордные сроки готовить минских исполнителей. Затем возникли проблемы с солистом. А когда из Москвы внезапно затребовали оркестровые партии, минские оркестранты совершили невозможное: за одну ночь они вручную переписали каждый свою нотную строчку. Они не позволили сорвать исполнение симфонии, которая осмелилась заговорить о запретном — о трагедии геноцида. После премьеры Тринадцатой симфонии в Большом зале Московской консерватории. 18 декабря 1962 года
«Белоруссия была первой жертвой немецко-фашистского нашествия, и тема войны и ее жертв чрезвычайно остро воспринималась ее населением. В руководстве Белоруссии тогда было много бывших партизан. Запретить в Минске симфонию с таким сюжетом было практически невозможно», — поясняет Исаак Шульдман, скрипач, лауреат международных конкурсов и профессор Норвежской академии музыки.
В те дни Минск охватила настоящая лихорадка. Билетные кассы брали штурмом.
— Из всей семьи только я чудом прорвалась на Тринадцатую симфонию, — вспоминает Радослава Аладова, дочь известного белорусского композитора. — Папа при всех своих связях и возможностях сумел раздобыть лишь один билет.
Галина Генриховна Вагнер, дочь другого выдающегося композитора, помнит те дни иначе:
— Меня провели в зал тайком, какими-то подвальными коридорами. Это было уже на второй или третий день после премьеры. Отец, конечно, был знаком с Дмитрием Дмитриевичем по линии Союза композиторов. Я видела, как они раскланивались, но близости между ними не было.
Оркестранты вспоминали Шостаковича как человека поразительной, почти пугающей кротости. Пока взрослые обсуждали партитуры, их дети, которых часто не с кем было оставить дома, беспрепятственно забирались к нему на колени, снимали с него очки, дергали за волосы. Он позволял им все, сохраняя непостижимое терпение. Певец Аскольд Беседин и Дмитрий Шостакович в Минске. Февраль 1963 года
В московской квартире Шостаковича царила иная атмосфера. Молодые белорусские авторы — Смольский, Глебов, Тесаков — приходили к нему запросто. Годы спустя они с изумлением вспоминали, как титан лично подавал им тапочки в прихожей, поил чаем и с предельной деликатностью разбирал их работы. Особую симпатию он питал к Евгению Глебову: тот до конца своих дней хранил как реликвию членский билет Союза композиторов, врученный ему лично Шостаковичем.
Но был и другой Шостакович — недосягаемый. Композитор Виктор Войтик, заслуженный деятель искусств Беларуси, профессор, признается:
— Я не решался даже подойти. Однажды в Москве, в переполненном зале Союза композиторов, наблюдал за ним из-за кулис. Он сидел во втором ряду, внимательно слушал, его лицо жило музыкой. А когда все закончилось, он прошел так близко, что я буквально вжался в стену. Его вела под локоть жена Ирина. Он гладил ее руку, словно сам нуждался в утешении. С супругой Ириной Антоновной Шостакович. 1972 год
Ирина Шостакович, урожденная Супинская, все еще жива и не скрывает своих белорусских корней. Молодая, почти на тридцать лет моложе композитора, она была его опорой, его глазами и руками. С конца 1920-х годов композитора терзала странная, прогрессирующая болезнь: слабость в ногах и правой руке постепенно отнимала у него возможность ходить, писать и играть.
И в этом физическом угасании скрывался парадокс: человек, едва передвигавшийся по комнате, жил страстью к футболу. Он не пропускал ни одного матча, вел подробные таблицы, переписывался с игроками и даже выступал в роли профессионального футбольного обозревателя в центральных газетах. Титан, чья музыка соразмерна Баху и Бетховену, находил отдушину в азарте стадионных трибун, оставаясь для мира загадкой, которую не разгадали до сих пор. Дмитрий Шостакович (в центре) и композитор Юрий Левитин (справа) на футбольном матче. Конец 1940-х годов
Болезнь наступала исподволь, но неумолимо. Медицинские светила лишь разводили руками: ни внятного диагноза, ни спасительных рекомендаций. Шостакович оказался в ловушке собственного тела — он не мог самостоятельно одеться или причесаться. Периоды обострений надолго приковывали его к больничным койкам, приходилось отменять концерты. И все же в иные дни, ведомый Ириной, он находил в себе силы пересекать океан, добираясь до Соединенных Штатов.
Январь 1965 года. Минск замер в ожидании Декады русского искусства. В программе — премьера вокально-симфонической поэмы «Казнь Степана Разина». Музыка прозвучала, успех был оглушительным, но авторский концерт прошел без самого автора. Шостакович, вновь прикованный недугом к постели, следил за триумфом из Москвы. 27 января он меланхолично писал Гликману: «В Белоруссии была декада… В Минске и Гомеле исполнялась «Казнь Степана Разина». Выезжал туда оркестр во главе с Кондрашиным, хор во главе с Юрловым. Солистом был Громадский».
Однако лето того же года принесло перемены. Шостакович впервые оказался в Беловежской пуще. «Прибыли мы с Ириной… Видели зубров, кабанов, оленей, — делился он с Гликманом. — Все это интересно, однако здесь плохая погода и большей частью приходится сидеть дома. Но здесь очень красиво». Два года спустя, в 1967-м, он снова вернется в эти края, жалуясь ученику Борису Тищенко на невыносимую жару и «комаров, кусающихся немилосердно». И добавит странную деталь: «Зубры пугают меня своим мутным взором, в котором странно сочетаются свирепость и спокойствие». Дмитрий и Ирина Шостакович в Беловежской пуще. Август 1967 года
Оба раза чета Шостаковичей останавливалась в Вискулях — в апартаментах, предназначенных для первых лиц государств. Поселиться там без личного распоряжения Петра Машерова было невозможно. Эта неафишируемая близость к власти заставляет по-новому взглянуть на слухи о том, как именно Шостакович «курировал» музыкальную инфраструктуру Минска.
В те годы любой вопрос решался только через Москву. А Шостакович был не просто композитором — он был глыбой: народный артист СССР, лауреат пяти Сталинских премий, депутат Верховного Совета. Человек, который на официальных трибунах сидел плечом к плечу с Хрущевым. На XIII съезде Союза композиторов СССР. В первом ряду: Арам Хачатурян, Тихон Хренников, Никита Хрущев, Дмитрий Шостакович. 31 марта 1962 года
Сложив эти пазлы, начинаешь понимать, почему в Минске вдруг, словно по мановению волшебной палочки, вырастали архитектурные жемчужины. Почему на улице Интернациональной возникло здание консерватории, а рядом — Союз композиторов и фешенебельный нотный магазин. Почему здание, которое проектировалось как заурядный Дом культуры, наскоро перепланировали в Дворец музыки (первое название Белгосфилармонии) с идеальной акустикой и лучшим в СССР чешским органом. И почему драгоценный рояль «Стейнвей», следовавший поездом из Гамбурга в Москву, оказался на минской филармонической сцене.
Кто знает, сколько еще таких «случайностей» было продиктовано тихим словом великого композитора, чей взгляд — подобно взгляду беловежского зубра — сочетал в себе пугающую свирепость таланта и абсолютное, невозмутимое спокойствие власти.
Пожалуй, самая сокровенная нить, связывающая Шостаковича с Беларусью, — это его дружба с музыковедом и фольклористкой Лидией Сауловной Мухаринской. Фронтовик, человек кристальной души, она была предана его музыке еще с довоенных лет, не пропуская ни одного концерта — ни в Минске, ни в Ленинграде, ни в Москве. Их переписка была лишена светских реверансов и пустых исповедей: это был живой, деятельный диалог, открывавший двери для музыки Шостаковича в студенческие аудитории.
Интрига их отношений скрывалась в деталях. 1 марта 1968 года Шостакович пишет ей: «Сегодня я уезжаю в Репино. Высылаю Вам мои романсы на слова Блока. Буду счастлив, если в Минске прозвучит мой опус. До отъезда не успею переписать партии скрипки и виолончели. Если решите их переписать, сделайте так, чтобы ноты было удобно переворачивать». Дмитрий Шостакович с сыном Максимом в Союзе композиторов СССР. 1972 год
И Мухаринская бросает клич. Основную, титаническую работу берет на себя юная Лариса Костюковец. 2 июня в зале Белорусской консерватории гремит концерт: Прокофьев и Шостакович. Но критика, словно завороженная, пишет лишь о романсах на слова Блока. Их исполняли солистка Большого театра Клавдия Ясинская и студенты — Виталий Черныш, Станислав Мадорский, Зоя Качарская. Позже так же, всем миром, готовили Девятый квартет. Мухаринская исправно слала афиши, а под ее письмами к композитору все чаще появлялись подписи студентов: Радослава Аладова, Галина Горелова…
— Это был настоящий культ Шостаковича, — вспоминает Радослава Николаевна. — Мухаринская была им заражена в самом высоком смысле и приучала нас к этому. Мы писали ему, и это рождало в душе чувство причастности к чему-то великому.
Лидия Сауловна была непреклонна: она буквально настаивала, чтобы ученики называли сыновей в честь композитора. А когда 9 сентября 1975 года его не стало, она погрузилась в траур, который казался бесконечным. Как и для всех нас — тех, для кого Шостакович был сияющей солнечной вершиной.
В этом году в Беларуси проходит X Международный фестиваль «В Шеметово у Шостаковичей». В программе Пятнадцатая симфония, Концерт для фортепиано с оркестром № 1 до минор и Пассакалия из «Леди Макбет Мценского уезда» в исполнении Государственного симфонического оркестра под управлением народного артиста Беларуси Александра Анисимова.
— Я горжусь, что в 1994-м мы в Большом театре Беларуси поставили оперу Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», — признался маэстро. — А сейчас играем его последнюю симфонию. Это сложнейшая партитура, и технически, и философски. Я дирижировал ею не раз, но нынешним летом увидел ее совершенно другими глазами. Шостаковича можно изучать годами, находя все новые пласты, и с каждым разом поражаться, насколько его музыка созвучна белорусскому менталитету. Дмитрий и Ирина Шостакович на даче в Жуковке. Июль 1973 года
Сегодня музыка Шостаковича звучит повсюду: от академических залов консерваторий до уютных классов музыкальных школ. Она проросла в саму ткань нашего времени.
— Двадцать четыре года работаю в Слуцкой детской школе искусств и каждый раз испытываю особый трепет, когда мои ученики в своем развитии дотягиваются до его сочинений, — делится композитор Ксения Вечер-Ковалевская. — В марте мы с ребятами вернулись из Санкт-Петербурга, где на XXXIV Всероссийском конкурсе имени Шостаковича показали достойный результат. Для них Дмитрий Дмитриевич — это компас, по которому они сверяют свои успехи, и маяк, манящий в неизведанное.
Шостакович сложен, и именно в этой сложности кроется его подлинная красота. Он наш, он тревожит душу, заставляя чувствовать острее и оставаться людьми в мире, который так часто пытается нас очерствить.
Иногда, когда затихает последний аккорд, кажется, что композитор не только оставил нам свое наследие, а спрятал в партитурах некий код. И каждый, кто берется за его произведения, однажды неизбежно задает себе вопрос: что именно Шостакович пытался сказать, когда смотрел в самую бездну человеческой души? Ответ на него каждый находит свой. Но, кажется, именно в этот момент музыка становится чем-то, что меняет жизнь навсегда.
| Юлия Андреева, журнал «Беларуская думка»; фото из открытых источников.
Читайте также:
- «Оркестры его обожали и боялись». Каким человеком был композитор Евгений Глебов?
- «Это, поверьте, большая редкость». Как Юрий Семеняко подарил Беларуси музыкальный голос
- Сто лет вдохновения. Рассказываем о династии белорусских музыкантов Оловниковых
